Преображение Господне в 2019 году. Традиции, поздравления

Праздник Преображение Господне называют также Второй или Яблочный Спас. Этот двунадесятый праздник всегда совершается 19 августа (6 августа по старому стилю) и имеет один день предпразднества (18 августа) и семь дней попразднества (с 20 по 26 августа). Отдание праздника совершается 26 августа. Преображение Господне всегда бывает в дни Успенского поста. Устав разрешает в этот день вкушать пищу с рыбой. В этот день верующие приносят в храм яблоки и виноград, чтобы освятить первые плоды нового урожая.

Преображение Господне. События праздника

Праздник установлен в воспоминание Преображения Господа Исуса Христа перед тремя ближайшими учениками: Петром, Иаковом и Иоанном. Пре­об­ра­же­ние (греч. ме­та­мор­фо­сис, лат. transfiguratio) означает «пре­вра­ще­ние в дру­гой вид», «из­ме­не­ние фор­мы». Так на­зы­ва­ет­ся од­но из важ­ней­ших со­бы­тий еван­гель­ской ис­то­рии, про­ис­шед­шее неза­дол­го до Христова Воскресения. О Преображении Господни написали три Евангелиста: Матфей, Лука и Марк. Незадолго до крестных страданий Господь стал говорить ученикам о предстоящих событиях:

Должно идти в Иерусалим и много пострадать от старейшин и первосвященников и книжников, и быть убиту, и в третий день воскреснуть (Мф. 16:21).

Господь также обещал, что ученики увидят Его Славу прежде, чем наступит время страданий.

После сих слов, дней через восемь, взяв Петра, Иоанна и Иакова, взошел Он на гору помолиться. И когда молился, вид лица Его изменился, и одежда Его сделалась белою, блистающею. И вот, два мужа беседовали с Ним, которые были Моисей и Илия; явившись во славе, они говорили об исходе Его, который Ему надлежало совершить в Иерусалиме. Петр же и бывшие с ним отягчены были сном; но, пробудившись, увидели Славу Его и двух мужей, стоявших с Ним. И когда они отходили от Него, сказал Петр Исусу: Наставник! хорошо нам здесь быть; сделаем три кущи: одну Тебе, одну Моисею и одну Илии, — не зная, чтó говорил. Когда же он говорил это, явилось облако и осенило их; и устрашились, когда вошли в облако. И был из облака глас, глаголющий: Сей есть Сын Мой Возлюбленный, Его слушайте. Когда был глас сей, остался Исус один. И они умолчали, и никому не говорили в те дни о том, что видели (Лк. 9, 28–36).

Кущи, которые предлагал устроить Петр — это временное жилище, хижины или палатки. Апостолы увидели представших Господу великих израильских пророков — Моисея и Илию. Толкователи Евангелия объясняют, что Моисей символизирует умерших, Илия — живых, поскольку был взят на небо при жизни. Таким образом, Христос предстал пред учениками как владыка живых и мертвых. Одежды Господа были белы, как снег. Преобразилось, стало иным и Его лицо. Апостолы увидели лишь отблеск, сияние иного — вечного мира. А когда они услышали голос Бога Отца: «Это сын Мой возлюбленный, в котором все Мое благоволение; Его слушайте», — их охватил страх, они упали лицом вниз. Исус Христос успокоил их словами: «Встаньте и не бойтесь». Встав с земли, апостолы увидели одного Спасителя. Моисей и Илия были уже невидимы. Лицо и одежды Исуса Христа имели уже обычный вид. Спускаясь с горы, Господь велел молчать об увиденном до тех пор, пока не совершатся события, о которых Он беседовал с пророками.

Источник: https://pravoslavie.ru/96201.html

Богословское толкование праздника

Преображение Сына, при котором Отец свидетельствует гласом из светлого облака Святого Духа, есть явление Лиц Святой Троицы во едином Божестве. Преображение показывает, что в Исусе Христе соединены два естества — божественное и человеческое. Во время Преображения божественная природа Христа не менялась, но была лишь явлена в Его человеческой природе. По словам Иоанна Златоуста, оно произошло, «дабы показать нам будущее преображение естества нашего и будущее Свое пришествие на облаках во славе с ангелами». Символичным является и явление Моисея и Илии. По выражению Иоанна Златоуста, «один умерший и другой, ещё не испытавший смерти», предстали для того, чтобы показать, что «Христос имеет власть над жизнью и смертью, владычествует над небом и землей».

Радовались Пророки, ибо узрели здесь Его человечество, которого прежде не видели. Радовались и Апостолы, ибо узрели здесь славу Его Божества, которого прежде не разумели, и услышали глас Отца, свидетельствующий о Сыне… Тройственное было здесь свидетельство: глас Отца, Моисей и Илия. Они предстояли пред Господом, как служители, и смотрели друг на друга, — Пророки на Апостолов, и Апостолы на Пророков, святой Моисей видел освещенного Симона-Петра, домоправитель, поставленный Отцем, взирал на домоправителя, поставленного Сыном; Ветхозаветный девственник Илия видел новозаветного девственника Иоанна; тот, кто вознесся на огненной колеснице, взирал на того, кто возлежал на пламенных персях Христовых. Таким образом, гора представляла собой Церковь, потому что Исус соединил на ней два завета, принятых Церковью, и показал нам, что Он есть Податель обоих.

преподобный Ефрем Сирин

Источник: https://pravoslavie.ru/96201.html

История установления

По преданию, праздник Преображения Господня был установлен в Армении в IV веке святителем Григорием Просветителем и первоначально отмечался лишь на христианском Востоке. Согласно богослову Михаилу Скабаллановичу праздник получил начало во время правления императора Маврикия (582—602 годы) (самые ранние подлинные беседы на этот праздник – святителя Андрея Критского). Распространению и возвышению праздника способствовала светская власть.

Каноны на Преображение, написанные преподобными Иоанном Дамаскиным и Космой Маюмским показывают, что в VIII веке в Палестине этот праздник уже существовал.

Священноинок Симеон в комментарии на Канон Преображения указывает, что сохранился кондак (V-VII веков) на праздник Преображения Господня, созданный неизвестным автором. Заглавный стих и первый икос этого кондака включены в канон Преображения (это 7-ые кондак и икос канона). Автор комментария пишет, что имеются сведения, что праздник Преображения, совершаемый 6 августа, был первоначально праздником храма на горе Фавор, куда сходились клир, местные жители и паломники от других храмов и монастырей Иерусалима.

В Константинополе праздник утвердился при императоре Льве Философе около 900 года.

Православная церковь празднует Преображение 6 августа (19 августа), хотя причина выбора именно этой даты остаётся неизвестной. Возможно, это была дата освящения часовни в IV веке на горе Фавор в честь Преображения Господня. На 40-й день после Преображения всегда празднуется Воздвижение Креста Господня.

Церковь приурочила праздник Преображения ко времени окончания сбора винограда в регионах Средиземноморья, чтобы вытеснить из народного обихода языческие торжества в честь Вакха. На праздник была установлена молитва Богу на освящение плодов нового урожая, хотя этот обычай не связан с богословской и исторической основой церковного праздника.

На Западе праздник Преображения начал местно отмечаться по крайней мере с VIII века. В Римско-католической церкви для всеобщего почитания праздник установлен папой Каликстом III в 1457 году в ознаменование победы христианского войска венгерского регента Яноша Хуньяди над турками под Белградом 22 июля 1456 года, что остановило турецкую экспансию в Европу на 70 лет. Известие о победе дошло до Рима 6 августа 1456 года, поэтому на Западе праздник Преображения был перенесён с 14 июля на 6 августа.

В Ассирийской церкви Востока Преображение Господне празднуется 6 августа. В Армянской апостольской Церкви праздник Преображения празднуется в 7-ое воскресенье после Пятидесятницы.

Источник: https://wiki2.org/ru/

Преображение Господне: традиции и обычаи

В народном календаре этот праздник известен как Второй или Яблочный Спас. К этому времени поспевают многие садовые плоды и огородные овощи, подходит к концу уборка хлебных растений, производится подрезывание сотов.

Наши предки привыкли любое дело начинать и оканчивать благословением Божиим, поэтому на праздник Преображения Господня они приносили в церковь к освящению плоды садовых деревьев и огородные овощи (за исключением огурцов), которые до этой даты не употребляли в пищу, считая это грехом. Со дня же Преображения на их столах появлялись все плоды нового урожая.

Владельцы хлебных полей и сегодня несут в храм семена и колосья нового хлеба, над которыми читается молитва и совершается окропление святою водою. В былые времена эти освященные «начатки» берегли к началу посевов.

В старину к празднику Преображения приурочивали обряд засевания полей, состоявший в том, что по просьбе хозяев на поле с иконами приходил священник и окроплял священною водою вспаханную землю. После чего хозяин или один из почтеннейших гостей, присутствующий во время обряда, бросал хлебные зерна в освященную землю. Этот ритуал служил началом засева.

В старину в день Преображения собранным с огородов и полей добром угощали бедных и неимущих. Эту традицию строго соблюдали, если же кто-то отказывался исполнить сие доброе дело, то такого человека наши пращуры считали недостойным уважения и не желали иметь с ним ничего общего. И сегодня в этот праздничный день из разных овощей и фруктов после их освящения в храме в некоторых местах делается подаяние нищим и убогим.

Народный обычай освящать всё благословением Божиим, бесспорно, является одним из древнейших обычаев христианства. Для его проведения обычно выбирались праздничные дни – более свободные и торжественные в жизни сельских жителей. Так, например, по установлению Божию, в Ветхом Завете в праздник Пятидесятницы к алтарю для освящения приносились начатки овощей. Подобным образом и в Новозаветной Церкви соборными и апостольскими правилами постановлено приносить их для освящения в храм в важнейшие праздники. В Греции существовал обычая освящать плоды 6-го и 15-го августа. На Руси же праздник Преображение стал одним и важнейших дней для освящения плодов садовых, огородных и полевых растений, потому что именно к этому времени они обычно поспевают. Недаром на этот счет существует народная пословица: «Пришел Спас – всему час».

Источник: https://vsyamagik.ru/prazdnik-preobrazheniya-gospodnya-data-prazdnovaniya-istoriya-i-traditsii/

Событие праздника и его эортологическая динамика

Данный праздник установлен в память Преображения Господа Иисуса Христа перед учениками на горе Фавор. О нем рассказывается в трех синоптических Евангелиях: Мф. 17: 1–6; Мк. 9: 1–8; Лк. 9: 28–36.

В последний год Своего общественного служения, находясь в Кесарии Филипповой, Господь в преддверии грядущих страданий начал открывать ученикам то, что «Ему должно идти в Иерусалим и много пострадать от старейшин и первосвященников и книжников, и быть убиту, и в третий день воскреснуть» (Мф. 16: 21). Слова Учителя сильно опечалили апостолов, и особенно Петра, который стал прекословить Спасителю, говоря: «Будь милостив к Себе, Господи! да не будет этого с Тобою!» (Мф. 16: 22). Заметив скорбь учеников и желая облегчить ее, Иисус Христос обещал некоторым из них показать ту славу, в какую Он облечется по Своем отшествии: «Истинно говорю вам: есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Сына Человеческого, грядущего в Царствии Своем» (Мф. 16: 28).

Спустя шесть дней Господь в сопровождении учеников отправился из Кесарии в пределы Галилеи. Остановившись у горы Фавор, Он взял с Собой трех учеников – Петра и братьев Иакова и Иоанна и взошел с ними на вершину помолиться. И апостолы, утомившись, уснули: «Петр же и бывшие с ним отягчены были сном» (Лк. 9: 32).

Во время их сна Господь Иисус Христос преобразился: «И когда молился, вид лица Его изменился, и одежда Его сделалась белою, блистающею» (Лк. 9: 29). Очнувшись от сна, апостолы увидели Его в светлых одеждах с исходящим от Него ярким светом. Христос беседовал с двумя мужами – пророками Моисеем и Илией о предстоящих страданиях. Когда разговор подходил к концу, Петр проникся дерзновением и сказал Господу: «Наставник! хорошо нам здесь быть, сделаем три кущи, одну – Тебе, одну – Моисею и одну – Илии» (Лк. 9: 33). Но Иисус тотчас показал ему, что не имеет нужды в скинии, что Он есть Тот, Кто в продолжение 40 лет делал в пустыне палатки из облака его отцам. «Когда Он еще говорил, – повествует евангелист Матфей, – се, облако светлое осенило их; и се, глас из облака, глаголющий: Сей есть Сын Мой Возлюбленный, в Котором Мое благоволение; Его слушайте» (Мф. 17: 5).

При этих словах апостолы в сильном страхе пали ниц. В это время слава Господня, а вместе с ней и пророки, скрылась от них. Господь подошел к лежавшим на земле ученикам, говоря: «Встаньте, не бойтесь» (Мф. 17: 7). Подняв глаза, апостолы никого не увидели, кроме Господа Иисуса. Они стали спускаться с горы. Дорогой Господь заповедал им никому не говорить о видении до тех пор, пока Он не примет страдания и смерть и не воскреснет в третий день. Апостолы выполнили просьбу Спасителя и умолчали до поры об увиденном.

Несмотря на то, что вспоминаемое событие совершилось за 40 дней до распятия Спасителя, оно отмечается в августе, а не в феврале, так как иначе празднование приходилось бы на время Великого поста. По установленной традиции, временной промежуток в 40 дней отделяет Преображение от празднуемого 14 сентября Воздвижения Креста Господня, когда Церковь вновь вспоминает Христовы страсти и Его страдание на кресте. В связи с этим протоиерей Александр Шмеман замечает: «До своего оформления в отдельный праздник воспоминание Преображения, несомненно, было связано с пасхальным циклом, на что еще и сейчас указывают тропарь и кондак этого дня: ”…да егда Тя узрят распинаема”».

Что касается хронологии установления праздника, то в исторической литургике существуют версии о его чрезвычайно древнем происхождении: «С 900 года его празднуют в Византии как… Преображение Спасителя».

Однако более вероятно, что рассматриваемый праздник был установлен в IV веке: в это время равноапостольная Елена, мать Константина Великого, возвела на горе Фавор храм в честь Преображения Господня. И некоторое время Преображение было в Палестине местным празднованием. Лишь с V столетия празднование получило повсеместное распространение на христианском Востоке.

Источник: https://www.pravmir.ru/19-avgusta-preobrazhenie-gospodne/

Праздник в православном богослужении

Отдельные сведения, связанные с диахронической специфичностью празднования Преображения Господня в Палестине, можно почерпнуть из труда А.А. Дмитриевского «Праздник Преображения Господня на Фаворе». Он, в частности, пишет: « К 6 августу, ко дню праздника Преображения Господня, жизнь на Фаворской горе принимает не только характер оживленный, но даже излишне игривый, чуждый совершенно царящему здесь в обычное время спокойствию и полному безмолвию… Для совершения торжественного богослужения в этот день прибывает со своей свитой или Назаретский митрополит, или даже из Иерусалима кто-либо из епископов-синодалов»[3].

Вечернее богослужение совершает владыка с местным и прибывшим духовенством. Специально приглашенные певчие стараются сделать всенощное бдение еще более великолепным с помощью нотных аниксандариев (стихи псалма «Благослови, душе моя, Господа»), кекрагариев (стихир на «Господи, воззвах») и доксастариев – славников. Кроме обычного торжественного малого выхода всех священнослужителей для пения «Свете тихий», «совершается и благословение хлебов на литии, причем когда стечение богомольцев в храме бывает значительное, для совершения литии и благословения хлебов выходят на монастырский двор под открытое небо».

Заутреня совершается обычным порядком по чину Великой Константинопольской Церкви, до великого славословия, после которого непосредственно следует литургия. Если ее служит архиерей, то, по принятому обычаю, облачение его происходит прежде – на средине храма, причем священные архиерейские одежды выносят из алтаря сослужащие с ним иереи после возгласа диакона: «Иереи, изыдите».

За литургией, а равно и на заутрене, произносятся на церковнославянском языке некоторые ектении и возгласы и читаются Апостол и Евангелие на трех языках – греческом, арабском и церковнославянском.

В конце литургии положен молебен и совершается крестный ход вокруг храма Преображения.

Локальной особенностью праздника является то, что палестинские христиане ко дню праздника Преображения приурочивают нередко крещение своих детей, а также и время совершения первого пострига над детьми, достигшими уже трехлетнего или даже большего возраста. Поэтому накануне на Фаворе в обители совершается обряд крещения. В самый день праздника на литургии по Евангелии архиерей читает молитвы «на пострижение власов» и кресто­образно совершает постриг детей, говоря: «Постригается раб Божий (имя рек) во имя Отца и Сына и Святаго Духа». Затем произносится краткая сугубая ектения за восприемника и постригаемого и совершается отпуст.

На синхронном срезе Преображение Господне относится в Русской Православной Церкви к Господским, неподвижным праздникам и имеет все литургические особенности великого двунадесятого празднования. Помимо этого, располагает одним днем предпразднства (5 августа) и семью – попразднства (с 7 по 13 августа). Отдание совершается 13 августа.

Источник: https://www.pravmir.ru/19-avgusta-preobrazhenie-gospodne/

Чин освящения плодов на Преображение Господне

В некоторой степени, которую нельзя, однако, преувеличивать, праздник Преображения связан и сопоставим с ветхозаветным праздником кущей. Подобная взаимность подтверждается и традицией совершать в оба этих торжества освящение плодов.

На Востоке к началу августа поспевают злаки и виноград, которые христиане приносят в храм для благословения в знак благодарности Богу за дарование этих плодов. Часть урожая в первые века христиане жертвовали в храм для совершения таинства евхаристии. Очевидно, что в христианстве освящение плодов в день праздника Преображения приобрело особое символическое значение. В Преображении Христа показано то новое, преображенное и благодатное, состояние, которое человек и мир обретают Воскресением Христа и которое осуществится в воскресении людей. И вся природа, которая пришла в расстройство с того момента, когда в мир через человека вошел грех, теперь вместе с человеком ожидает грядущего обновления. Поэтому несколько слов нужно сказать о разработанном в Русской Православной Церкви чине освящения плодов, который горячо любим православными людьми. С течением времени рассматриваемый праздник даже получил название Яблочного Спаса, поскольку в этот день освящаются яблоки – самый распространенный плод на Руси.

Итак, после заамвонной молитвы, при пении тропаря и кондака праздника, священник кадит плоды. Затем диакон возглашает: «Господу помолимся», и священник читает молитву «в причащение гроздия»: «Благослови, Господи» и молитву «о приносящих начатки овощей»: «Владыко Господи Боже наш». После – при пении тропаря – окропляет плоды святой водой. Затем следуют «Буди имя Господне» и отпуст праздника.

Источник: https://www.pravmir.ru/19-avgusta-preobrazhenie-gospodne/

Иконография праздника

Основой для иконографии праздника Преображения Господня становится евангельское повествование.

На иконах, фресках, миниатюрах рукописей Спаситель, стоящий на горе, изображается в центре композиции, по сторонам от Него – пророки, у подножия горы – павшие ниц апостолы.

Одним из древнейших образов Преображения является мозаика апсиды церкви святого Аполлинария (Сан Аполлинаре ин Классе) в Риме (середина VI в.): фигура Христа в центре заменена изображением огромного четырехконечного креста в медальоне, над ним – десница Господа. По сторонам на облаках – полуфигуры Моисея и Илии, а ниже, посреди деревьев, изображены три агнца, по всей видимости символизирующие трех учеников Спасителя. Подобный вариант иконографии характерен для раннехристианского искусства, изобилующего сложными символами. Однако он не находит дальнейшего распространения.

Другой изобразительный тип демонстрируют мозаики монастыря святой Екатерины на Синае. В них представлено явление Господа во славе апостолам, то есть событие Нового Завета, при котором также присутствует пророк Моисей. Пророки и апостолы изображены здесь на золотом фоне, в белых одеждах. Стоящий в центре композиции благословляющий Спаситель окружен сиянием славы – из овальной голубой мандорлы исходят лучи света. Такая композиция получает широкое распространение в византийском и древнерусском искусстве.

Примерно с XII века она будет дополнена изображениями восходящих и нисходящих с горы апостолов во главе с Христом: церкви Благовещения в Грачанице (1321), Богородицы Перивлепты в Мистре (третья четверть XIV в.).

В более поздних памятниках появляется еще ряд иконографических деталей, делающих повествование о Преображение более подробным. Так, на некоторых иконах XVI–XVII столетий по сторонам от Христа изображаются не только пророки Моисей и Илия, но и восстание Моисея из гроба и перенесение на гору Фавор на облаке Илии. Обоих ветхозаветных праведников сопровождают ангелы (русские иконы конца XVI в.).

Весьма значима роль сцены Преображения в составе храмовых росписей и особенностях ее местоположения в пространстве храмов. Поскольку Преображение понималось как прообраз грядущих Христовых страстей, что нашло отражение и в святоотеческих толкованиях, и в богослужебных текстах, данный сюжет в нарушение хронологического повествования являлся элементом страстного цикла (церковь Спаса на Нередице; 1199; Новгород Великий). Более того, зачастую в русских иконостасах XVI–XVII веков Преображение становится обозначением страстного цикла, замещая его в праздничном ряду между композициями Входа в Иерусалим и Распятия.

Источник: https://www.pravmir.ru/19-avgusta-preobrazhenie-gospodne/

Запрет на вкушение винограда

Со­глас­но 48-й главе Ти­пи­ко­на, в Пра­во­слав­ной церк­ви су­ще­ству­ет за­прет на вку­ше­ние ви­но­гра­да и боль­шин­ства дру­гих пло­дов но­во­го уро­жая до Пре­об­ра­же­ния Гос­под­ня:

« Надо знать о том, что имеем Предание от святых отцов: начиная от праздника Преображения вкушать виноград в тех местах, где он существует. Виноградные гроздья приносим в церковь, и после литургии священник их благословляет: читает молитву на благословение виноградных гроздьев. Внимание! Если кто из братьев съест виноград раньше праздника Преображения, то за своё непослушание получит запрещение: не есть виноград весь месяц август (то есть до 1 (14) сентября), так как нарушил заповеданный устав, таким образом и все остальные научатся соблюдать устав святых отцов. Это запрещение для тех монастырских братьев (монастырей), где оно существует. Виноград едим три раз в неделю на трапезе: в понедельник, среду и пятницу. Такой устав (запрещение) существует и по отношению к инжиру и к другим плодам, в тех местностях, где они созревают. Данный запрет не распространяется на инжир прошлогоднего урожая, который едим. »

В Пра­во­слав­ной церк­ви су­ще­ству­ет обы­чай при­но­сить ви­но­град, яб­ло­ки и дру­гие плоды на празд­ник Пре­об­ра­же­ния в храм. После ли­тур­гии со­вер­ша­ет­ся каж­де­ние пло­дов, затем свя­щен­ник чи­та­ет две мо­лит­вы из Слу­жеб­ни­ка — «во при­ча­ще­нии гроз­дия (ви­но­гра­да)» и «о при­но­ся­щих на­чат­ки ово­щей», после чего кро­пит плоды свя­той водой, таким об­ра­зом освя­щая их.

По­сколь­ку в Древ­ней Руси не было ви­но­град­ни­ков, то за­прет с ви­но­гра­да был пе­ре­не­сён на яб­ло­ки, а в от­дель­ных ме­стах, со­глас­но сло­ва­рю Даля, за­прет су­ще­ство­вал на все плоды, кроме огур­цов.

Источник: https://wiki2.org/ru/

В художественной литературе

В от­ли­чие от дру­гих глав­ных хри­сти­ан­ских празд­ни­ков, тема Пре­об­ра­же­ния Хри­сто­ва не нашла ши­ро­ко­го от­ра­же­ния в ху­до­же­ствен­ной ли­те­ра­ту­ре. Пре­об­ра­же­ние за­ча­стую лишь толь­ко упо­ми­на­ет­ся в ли­те­ра­тур­ных про­из­ве­де­ни­ях, но не яв­ля­ет­ся их клю­че­вой темой (на­при­мер, сти­хо­тво­ре­ние «Ав­густ» Бо­ри­са Па­стер­на­ка или эпи­зод ро­ма­на «Лето Гос­подне» И. Шме­лё­ва).

Источник: https://wiki2.org/ru/

Стихи о Преображении

Борис Пастернак. Август

Как обещало, не обманывая,
Проникло солнце утром рано
Косою полосой шафрановою
От занавеси до дивана.

Оно покрыло жаркой охрою
Соседний лес, дома поселка,
Мою постель, подушку мокрую
И край стены за книжной полкой.

Я вспомнил, по какому поводу
Слегка увлажнена подушка.
Мне снилось, что ко мне на проводы
Шли по лесу вы друг за дружкой.

Вы шли толпою, врозь и парами,
Вдруг кто-то вспомнил, что сегодня
Шестое августа по старому,
Преображение Господне.

Обыкновенно свет без пламени
Исходит в этот день с Фавора,
И осень, ясная как знаменье,
К себе приковывает взоры.

И вы прошли сквозь мелкий, нищенский,
Нагой, трепещущий ольшаник
В имбирно-красный лес кладбищенский,
Горевший, как печатный пряник.

С притихшими его вершинами

Соседствовало небо важно,
И голосами петушиными
Перекликалась даль протяжно.

В лесу казенной землемершею
Стояла смерть среди погоста,
Смотря в лицо мое умершее,
Чтоб вырыть яму мне по росту.

Был всеми ощутим физически
Спокойный голос чей-то рядом.
То прежний голос мой провидческий
Звучал, нетронутый распадом:

«Прощай, лазурь Преображенская
И золото второго Спаса,
Смягчи последней лаской женскою
Мне горечь рокового часа.

Прощайте, годы безвременщины.
Простимся, бездне унижений
Бросающая вызов женщина!
Я – поле твоего сраженья.

Прощай, размах крыла расправленный,
Полета вольное упорство,
И образ мира, в слове явленный,
И творчество, и чудотворство».

Источник: https://foma.ru/19-avgusta-2013-preobrazhenie-gospodne.html

Иван Шмелев. Яблочный Спас (глава из книги «Лето Господне»)

Завтра — Преображение, а послезавтра меня повезут куда-то к Храму Христа Спасителя, в огромный розовый дом в саду, за чугунной решеткой, держать экзамен в гимназию, и я учу и учу «Священную Историю» Афинского. «Завтра» — это только так говорят, — а повезут годика через два-три, а говорят «завтра» потому, что экзамен всегда бывает на другой день после Спаса-Преображения. Все у нас говорят, что главное — Закон Божий хорошо знать. Я его хорошо знаю, даже что на какой странице, но все-таки очень страшно, так страшно, что даже дух захватывает, как только вспомнишь. Горкин знает, что я боюсь. Одним топориком он вырезал мне недавно страшного «щелкуна», который грызет орехи. Он меня успокаивает. Поманит в холодок под доски, на кучу стружек, и начнет спрашивать из книжки. Читает он, пожалуй, хуже меня, но все почему-то знает, чего даже и я не знаю. «А ну-ка, — скажет, — расскажи мне чего-нибудь из божественного…» Я ему расскажу, и он похвалит:

— Хорошо умеешь, — а выговаривает он на «о», как и все наши плотники, и от этого, что ли, делается мне покойней, — не бось, они тебя возьмут в училищу, ты все знаешь. А вот завтра у нас Яблошный Спас… про него умеешь? Та-ак. А яблоки почему кропят? Вот и не так знаешь. Они тебя вспросют, а ты и не скажешь. А сколько у нас Спасов? Вот и опять не так умеешь. Они тебя учнуть вспрашивать, а ты… Как так у тебя не сказано? А ты хорошенько погляди, должно быть.

— Да нету же ничего… — говорю я, совсем расстроенный, — написано только, что святят яблоки!

— И кропят. А почему кропят? А-а! Они тебя вспросют, — ну, а сколько, скажут, у нас Спасов? А ты и не знаешь. Три Спаса. Первый Спас — загибает он желтый от политуры палец, страшно расплющенный, — медовый Спас, Крест выносят. Значит, лету конец, мед можно выламывать, пчела не обижается… уж пошабашила. Второй Спас, завтра который вот, — яблошный, Спас-Преображение, яблоки кропят. А почему? А вот. Адам-Ева согрешили, змей их яблоком обманул, а не ведено было, от греха! А Христос возшел на гору и освятил. С того и стали остерегаться. А который до окропенья поест, у того в животе червь заведется, и холера бывает. А как окроплено, то безо вреда. А третий Спас называется орешный, орехи поспели, после Успенья. У нас в селе крестный ход, икону Спаса носят, и все орехи грызут. Бывало, батюшке насбираем мешок орехов, а он нам лапши молочной — для розговин. Вот ты им и скажи, и возьмут в училищу.

Преображение Господне… Ласковый, тихий свет от него в душе — доныне. Должно быть, от утреннего сада, от светлого голубого неба, от ворохов соломы, от яблочков грушовки, хоронящихся в зелени, в которой уже желтеют отдельные листочки, — зелено-золотистый, мягкий. Ясный, голубоватый день, не жарко, август. Подсолнухи уже переросли заборы и выглядывают на улицу, — не идет ли уж крестный ход? Скоро их шапки срежут и понесут под пенье на золотых хоругвях. Первое яблочко, грушовка в нашем саду, — поспела, закраснелась. Будем ее трясти — для завтра. Горкин утром еще сказал:

— После обеда на Болото с тобой поедем за яблоками.

Такая радость. Отец — староста у Казанской, уже распорядился:

— Вот что, Горкин… Возьмешь на Болоте у Крапивкина яблок мер пять-шесть, для прихожан и ребятам нашим, «бели», что ли… да наблюдных, для освящения, покрасовитей, меру. Для причта еще меры две, почище каких. Протодьякону особо пошлем меру апортовых, покрупней он любит.

— Ондрей Максимыч земляк мне, на совесть даст. Ему и с Курска, и с Волги гонят. А чего для себя прикажете?

— Это я сам. Арбуз вот у него выбери на вырез, астраханский, сахарный.

— Орбузы у него… рассахарные всегда, с подтреском. Самому князю Долгорукову посылает! У него в лобазе золотой диплом висит на стенке под образом, каки орлы-те!.. На всю Москву гремит.

После обеда трясем грушовку. За хозяина — Горкин. Приказчик Василь-Василич, хоть у него и стройки, а полчасика выберет — прибежит. Допускают еще, из уважения, только старичка-лавочника Трифоныча. Плотников не пускают, но они забираются на доски и советуют, как трясти. В саду необыкновенно светло, золотисто: лето сухое, деревья поредели и подсохли, много подсолнухов по забору, кисло трещат кузнечики, и кажется, что и от этого треска исходит свет — золотистый, жаркий. Разросшаяся крапива и лопухи еще густеют сочно, и только под ними хмуро; а обдерганные кусты смородины так и блестят от света. Блестят и яблони — глянцем ветвей и листьев, матовым лоском яблок, и вишни, совсем сквозные, залитые янтарным клеем. Горкин ведет к грушовке, сбрасывает картуз, жилетку, плюет в кулак.

— Погоди, стой… — говорит он, прикидывая глазом. — Я ее легким трясом, на первый сорт. Яблочко квелое у ней… ну, маненько подшибем — ничего, лучше сочком пойдет… а силой не берись!

Он прилаживается и встряхивает, легким трясом. Падает первый сорт. Все кидаются в лопухи, в крапиву. Вязкий, вялый какой-то запах от лопухов, и пронзительно едкий — от крапивы, мешаются со сладким духом, необычайно тонким, как где-то пролитые духи, — от яблок. Ползают все, даже грузный Василь-Василич, у которого лопнула на спине жилетка, и видно розовую рубаху лодочкой; даже и толстый Трифоныч, весь в муке. Все берут в горсть и нюхают: ааа… гру-шовка!..

Зажмуришься и вдыхаешь, — такая радость! Такая свежесть, вливающаяся тонко-тонко, такая душистая сладость- крепость — со всеми запахами согревшегося сада, замятой травы, растревоженных теплых кустов черной смородины. Нежаркое уже солнце и нежное голубое небо, сияющее в ветвях, на яблочках…

И теперь еще, не в родной стране, когда встретишь невидное яблочко, похожее на грушовку запахом, зажмешь в ладони зажмуришься, — и в сладковатом и сочном духе вспомнится, как живое, — маленький сад, когда-то казавшийся огромным, лучший из всех садов, какие ни есть на свете, теперь без следа пропавший… с березками и рябиной, с яблоньками, с кустиками малины, черной, белой и красной смородины, крыжовника виноградного, с пышными лопухами и крапивой, далекий сад… — до погнутых гвоздей забора, до трещинки на вишне с затеками слюдяного блеска, с капельками янтарно-малинового клея, — все, до последнего яблочка верхушки за золотым листочком, горящим, как золотое стеклышко!.. И двор увидишь, с великой лужей, уже повысохшей, с сухими колеями, с угрязшими кирпичами, с досками, влипшими до дождей, с увязнувшей навсегда опоркой… и серые сараи, с шелковым лоском времени, с запахами смолы и дегтя, и вознесенную до амбарной крыши гору кулей пузатых, с овсом и солью, слежавшеюся в камень, с прильнувшими цепко голябями, со струйками золотого овсеца… и высокие штабеля досок, плачущие смолой на солнце, и трескучие пачки драни, и чурбачки, и стружки…

— Да пускай, Панкратыч!.. — оттирает плечом Василь-Василич, засучив рукава рубахи, — ей-Богу, на стройку надоть!..

— Да постой, голова елова… — не пускает Горкин, — побьешь, дуролом, яблочки…

Встряхивает и Василь-Василич: словно налетает буря, шумит со свистом, — и сыплются дождем яблочки, по голове, на плечи. Орут плотники на досках: «эт-та вот тряхану-ул, Василь-Василич!» Трясет и Трифоныч, и опять Горкин, и еще раз Василь-Василич, которого давно кличут. Трясу и я, поднятый до пустых ветвей.

— Эх, бывало, у нас трясли… зальешься! — вздыхает Василь-Василич, застегивая на ходу жилетку, — да иду, черрт вас..!

— Черкается еще, елова голова… на таком деле… — строго говорит Горкин. — Эн еще где хоронится!.. — оглядывает он макушку. — Да не стрясешь… воробьям на розговины пойдет, последышек.

Мы сидим в замятой траве; пахнет последним летом, сухою горечью, яблочным свежим духом; блестят паутинки на крапиве, льются-дрожат на яблоньках. Кажется мне, что дрожат они от сухого треска кузнечиков.

— Осенние-то песни!.. — говорит Горкин грустно. — Прощай, лето. Подошли Спасы — готовь запасы. У нас ласточки, бывало, на отлете… Надо бы обязательно на Покров домой съездить… да чего там, нет никого.

Сколько уж говорил — и никогда не съездит: привык к месту.

— В Павлове у нас яблока… пятак мера! — говорит Трифоныч. — А яблоко-то какое… па-влов-ское!

Меры три собрали. Несут на шесте в корзине, продев в ушки. Выпрашивают плотники, выклянчивают мальчишки, прыгая на одной ноге:

Крива-крива ручка,

Кто даст — тот князь,

Кто не даст — тот соба-чий глаз.

Собачий глаз! Собачий глаз!

Горкин отмахивается, лягается:

— Ма-хонькие, что ли… Приходи завтра к Казанской — дам и пару.

Запрягают в полок Кривую. Ее держат из уважения, но на Болото и она дотащит. Встряхивает до кишок на ямках, и это такое удовольствие! С нами огромные корзины, одна в другой. Едем мимо Казанской, крестимся. Едем по пустынной Якиманке, мимо розовой церкви Ивана Воина, мимо виднеющейся в переулке белой — Спаса в Наливках, мимо желтеющего в низочке Марона, мимо краснеющего далеко, за Полянским Рынком, Григория Неокессарийского. И везде крестимся. Улица очень длинная, скучная, без лавок, жаркая. Дремлют дворники у ворот, раскинув ноги. И все дремлет: белые дома на солнце, пыльно-зеленые деревья, за заборчиками с гвоздями, сизые ряды тумбочек, похожих на голубые гречневички, бурые фонари, плетущиеся извозчики. Небо какое-то пыльное, — «от парева», — позевывая, говорит Горкин. Попадается толстый купец на извозчике, во всю пролетку, в ногах у него корзина с яблоками. Горкин кланяется ему почтительно.

— Староста Лощенов с Шаболовки, мясник. Жа-дный, три меры всего. А мы с тобой закупим боле десяти, на всю пятерку.

Вот и Канава, с застоявшейся радужной водою. За ней, над низкими крышами и садами, горит на солнце великий золотой купол Христа Спасителя. А вот и Болото, по низинке, — великая площадь торга, каменные «ряды», дугами. Здесь торгуют железным ломом, ржавыми якорями и цепями, канатами, рогожей, овсом и солью, сушеными снетками, судаками, яблоками… Далеко слышен сладкий и острый дух, золотится везде соломкой. Лежат на земле рогожи, зеленые холмики арбузов, на соломе разноцветные кучки яблока. Голубятся стайками голубки. Куда ни гляди — рогожа да солома.

— Бо-льшой нонче привоз, урожай на яблоки, — говорит Горкин, — поест яблочков Москва наша.

Мы проезжаем по лабазам, в яблочном сладком духе. Молодцы вспарывают тюки с соломой, золотится над ними пыль. Вот и лабаз Крапивкина.

— Горкину-Панкратычу! — дергает картузом Крапивкин, с седой бородой, широкий. — А я-то думал — пропал наш козел, а он вон он, седа бородка!

Здороваются за руку. Крапивкин пьет чай на ящике. Медный зеленоватый чайник, толстый стакан граненый. Горкин отказывается вежливо: только пили, — хоть мы и не пили. Крапивкин не уступает: «палка на палку — плохо, а чай на чай — Якиманская, качай!» Горкин усаживается на другом ящике, через щелки которого, в соломке глядятся яблочки. — «С яблочными духами чаек пьем!» — подмигивает Крапивкин и подает мне большую синюю сливу, треснувшую от спелости. Я осторожно ее сосу, а они попивают молча, изредка выдувая слово из блюдечка вместе с паром. Им подают еще чайник, они пьют долго и разговаривают как следует. Называют незнакомые имена, и очень им это интересно. А я сосу уже третью сливу и все осматриваюсь. Между рядками арбузов на соломенных жгутиках-виточках по полочкам, над покатыми ящичками с отборным персиком, с бордовыми щечками под пылью, над розовой, белой и синей сливой, между которыми сели дыньки, висит старый тяжелый образ в серебряном окладе, горит лампадка. Яблоки по всему лабазу, на соломе. От вязкого духа даже душно. А в заднюю дверь лабаза смотрят лошадиные головы — привезли ящики с машины. Наконец подымаются от чая и идут к яблокам. Крапивкин указывает сорта: вот белый налив, — «если глядеть на солнышко, как фонарик!» — вот ананасное-царское, красное, как кумач, вот анисовое монастырское, вот титовка, аркад, боровинка, скрыжапель, коричневое, восковое, бель, ростовка-сладкая, горьковка.

— Наблюдных-то?.. — показистей тебе надо… — задумывается Крапивкин. — Хозяину потрафить надо?.. Боровок крепонек еще, поповка некрасовита…

— Да ты мне, Ондрей Максимыч, — ласково говорит Горкин, — покрасовитей каких, парадных. Павловку, что ли… или эту, вот как ее?

— Этой не-ту, — смеется Крапивкин, — а и есть, да тебе не съесть! Эй, открой, с Курска которые, за дорогу утомились, очень хороши будут…

— А вот, поманежней будто, — нашаривает в соломе Горкин, — опорт никак?..

— Выше сорт, чем опорт, называется — кампорт!

— Ссыпай меру. Архирейское, прямо… как раз на окропление.

— Глазок-то у тебя!.. В Успенский взяли. Самому протопопу соборному отцу Валентину доставляем, Анфи-теятрову! Проповеди знаменито говорит, слыхал небось?

— Как не слыхать… золотое слово!

Горкин набирает для народа бели и россыпи, мер восемь. Берет и притчу титовки, и апорту для протодьякона, и арбуз сахарный, «каких нет нигде». А я дышу и дышу этим сладким и липким духом. Кажется мне, что от рогожных тюков, с намазанными на них дегтем кривыми знаками, от новых еловых ящиков, от ворохов соломы — пахнет полями и деревней, машиной, шпалами, далекими садами. Вижу и радостные «китайские», щечки и хвостики их из щелок, вспоминаю их горечь-сладость, их сочный треск, и чувствую, как кислит во рту. Оставляем Кривую у лабаза и долго ходим по яблочному рынку. Горкин, поддев руки под казакин, похаживает хозяйчиком, трясет бородкой. Возьмет яблоко, понюхает, подержит, хотя больше не надо нам.

— Павловка, а? мелковата только?..

— Сама она, купец. Крупней не бывает нашей. Три гривенника полмеры.

— Ну что ты мне, слова голова, болясы точишь!.. Что я, не ярославский, что ли? У нас на Волге — гривенник такие.

— С нашей-то Волги версты до-лги! Я сам из-под Кинешмы.

И они начинают разговаривать, называют незнакомые имена, и им это очень интересно. Ловкач-парень выбирает пяток пригожих и сует Горкину в карманы, а мне подает торчком на пальцах самое крупное. Горкин и у него покупает меру.

Пора домой, скоро ко всенощной. Солнце уже косится. Вдали золотеет темно выдвинувшийся над крышами купол Иван-Великого. Окна домов блистают нестерпимо, и от этого блеска, кажется, текут золотые речки, плавятся здесь, на площади, в соломе. Все нестерпимо блещет, и в блеске играют яблочки.

Едем полегоньку, с яблоками. Гляжу на яблоки, как подрагивают они от тряски. Смотрю на небо: такое оно спокойное, так бы и улетел в него.

Праздник Преображения Господня. Золотое и голубое утро, в холодочке. В церкви — не протолкаться. Я стою в загородке свечного ящика. Отец позвякивает серебрецом и медью, дает и дает свечки. Они текут и текут из ящиков изломившейся белой лентой, постукивают тонко-сухо, прыгают по плечам, над головами, идут к иконам — передаются — к «Празднику!». Проплывают над головами узелочки — все яблоки, просвирки, яблоки. Наши корзины на амвоне, «обкадятся», — сказал мне Горкин. Он суетится в церкви, мелькает его бородка. В спертом горячем воздухе пахнет нынче особенным — свежими яблоками. Они везде, даже на клиросе, присунуты даже на хоругвях. Необыкновенно, весело — будто гости, и церковь — совсем не церковь. И все, кажется мне, только и думают об яблоках. И Господь здесь со всеми, и Он тоже думает об яблоках: Ему-то и принесли Их — посмотри, Господи, какие! А Он посмотрит и скажет всем: «ну и хорошо, и ешьте на здоровье, детки!» И будут есть уже совсем другие, не покупные, а церковные яблоки, святые. Это и есть — Преображение.

Приходит Горкин и говорит: «пойдем, сейчас окропление самое начнется». В руках у него красный узелок — «своих». Отец все считает деньги, а мы идем. Ставят канунный столик. Золотой-голубой дьячок несет огромное блюдо из серебра, красные на нем яблоки горою, что подошли из Курска. Кругом на полу корзинки и узелки. Горкин со сторожем тащат с амвона знакомые корзины, подвигают «под окропление, поближе». Все суетятся, весело, — совсем не церковь. Священники и дьякон в необыкновенных ризах, которые называются «яблочные», — так говорит мне Горкин. Конечно, яблочные! По зеленой и голубой парче, если вглядеться сбоку, золотятся в листьях крупные яблоки и груши, и виноград, — зеленое, золотое, голубое: отливает. Когда из купола попадает солнечный луч на ризы, яблоки и груши оживают и становятся пышными, будто они навешаны. Священники освящают воду. Потом старший, в лиловой камилавке, читает над нашими яблоками из Курска молитву о плодах и винограде, — необыкновенную, веселую молитву, — и начинает окроплять яблоки. Так встряхивает кистью, что летят брызги, как серебро, сверкают и тут, и там, отдельно кропит корзины для прихода, потом узелки, корзиночки… Идут ко кресту. Дьячки и Горкин суют всем в руки по яблочку и по два, как придется. Батюшка дает мне очень красивое из блюда, а знакомый дьякон нарочно, будто, три раза хлопает меня мокрой кистью по голове, и холодные струйки попадают мне за ворот. Все едят яблоки, такой хруст. Весело, как в гостях. Певчие даже жуют на клиросе. Плотники идут наши, знакомые мальчишки, и Горкин пропихивает их — живей проходи, не засть! Они клянчат: «дай яблочка-то еще, Горкин… Мишке три дал!..» Дают и нищим на паперти. Народ редеет. В церкви видны надавленные огрызочки, «сердечки». Горкин стоит у пустых корзин и вытирает платочком шею. Крестится на румяное яблоко, откусывает с хрустом — и морщится:

— С кваском… — говорит он, морщась и скосив глаз, и трясется его бородка. — А приятно, ко времю-то, кропленое…

Вечером он находит меня у досок, на стружках. Я читаю «Священную Историю».

— А ты небось, ты теперь все знаешь. Они тебя вспросют про Спас, или там, как-почему яблоко кропят, а ты им строгай и строгай… в училищу и впустят. Вот погляди вот!..

Он так покойно смотрит в мои глаза, так по-вечернему светло и золотисто-розовато на дворе от стружек, рогож и теса, так радостно отчего-то мне, что я схватываю охапку стружек, бросаю ее кверху, — и сыплется золотистый, кудрявый дождь. И вдруг, начинает во мне покалывать — от непонятной ли радости, или от яблоков, без счета съеденных в этот день, — начинает покалывать щекотной болью. По мне пробегает дрожь, я принимаюсь безудержно смеяться, прыгать, и с этим смехом бьется во мне желанное, — что в училище меня впустят, непременно впустят!

Источник: https://foma.ru/19-avgusta-2013-preobrazhenie-gospodne.html

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Преображение Господне в 2019 году. Традиции, поздравления